Астор Пьяцолла — убийца танго… Когда я впервые услышала его имя и его "Либертанго", эти звуки показались мне магическими. Звуки имени и звуки музыки как некое единство отозвались в душе загадочным средневековым пафосом. Мое воображение нарисовало сурового, худого человека в черном, с трагическим взглядом и профилем Мефистофеля, охотника за душами…

Как оказалось потом, реальный Пьяцолла был начисто лишен демонизма. Круглолицый, с внешностью «своего парня», ничем не выдающей драматизма и глубины его музыкального гения, Пьяцолла походил скорее на школьного учителя или бухгалтера, чем на рокового похитителя душ. Тем не менее, его имя и его Либертанго не солгали — музыка Пьяццолы оказалась одним из самых сильных и глубоких эстетических переживаний моей жизни. 

В созвучиях его странного имени и его страстной музыки меня тогда потрясла и напугала некая неотвратимость — это вам не Карлитос Гардель с его слащаво-безысходным, душещипательным эмигрантским мелосом, уходящим корнями в простодушный мещанский фольклор. Это вам не кафе-шантан. Это глыба. Это и в самом деле уже не танго. Это совсем не то, что танцевали в борделях и ночных клубах Буэнос Ареса, в светских салонах Парижа. Это ad profundis, завораживающая, торжественная, прекрасная музыка, взывающая из глубин и возносящая дух.

Чем отличается застольная песенка от мессы, милая стекляшка от бриллианта, флирт от страсти? Из модного, слезливого, мелодраматического жанра Пьяцолла создал непревзойденный по глубине и драматизму музыкальный стиль. Он назвал его «новое танго», я бы назвала его «танго тремендо»* — таково свойство этой музыки потрясать душу.

Что бы создать что-нибудь новое, надо иметь мужество разрушить старое. Пьяцолла на протяжении всей жизни оставался непонятым и не принятым на родине, в Буэнос Айресе. Там он подвергался и резкой критике, и нападкам, и остракизму со стороны ревнителей жанра — сторонников традиционного танго, — а таких в его время в Аргентине было большинство. 

Но не будем слишком большими снобами и воздадим кесарю кесарево. Традиционное танго, несмотря на его стилистическую простоту и низкую родословную, и сейчас еще полно неотразимого обаяния. Вызывающее и грациозное, чувственное элегантное, оно — парадигма и символ Буэнос-Айреса. И не удивительно, что нашлось немало, а очень даже много портеньос** готовых отказать Пьяццоле и в таланте, и даже в месте под солнцем просто потому, что он замахнулся на святая святых. Его критиковали за то, что он деформировал традиционное, такое дорогое, неприкасаемое танго. Убийца танго.

Но убить танго никому не под силу, даже такому одаренному его реформатору, как Пьяцолла Да, Пьяцолла изменил танго, порой, до неузнаваемости. Изменил его, не изменяя ему. Все, что смог сделать  маэстро, это дать старому мотиву новую жизнь, наделить его высоким звучанием, поднять чувственный шлягер до уровня высокого искусства. Но нет пророка в своем отечестве, и современники - соотечественныики не оценили ни дара Пьяцоллы, ни его истинных заслуг перед танго. Они упрямо отказывались ходить на концерты гениального маэстро, оставаясь в плену милых сердцу традиций: «Я курю и жду возлюбленного, которого я люблю…»***
Однажды, увидав из-за кулис, что на его концерт в каком то из залов Буэнос Айреса собралось аж 3 слушателя, Пьяцолла со свойственным ему юмором сказал: «Сегодня мы выиграли — нас четверо против троих». Он имел ввиду четверых участников своей музыкальной группы. 

***

Буэнос Айрес не похож на остальную Аргентину — добрую старушку Аргентину с ее просторами, с необозримой пампой, оглашенной копытами бесчисленных стад и табунов, с мистическими Андами, с пронзительно задушевными песнями метисов-гаучо, с вечными льдами и суровым, элементарным бытом Патагонии, с простотой, открытостью, искренностью и однозначностью.
Буэнос-Айрес простотой не отличается, он имеет претензию на особую высоту, и вы непременно это почувствуете в сдержанной и ироничной вежливости «портеньос». Да, они такие: страстные и высокомерные, задушевные и чванливые одновременно. Их любовь и уважение нужно заслужить. 

Когда в конце XIX века далекая Аргентина стала «землей обетованной» для миллионов переселенцев из Европы, четырехсотлетний Буэнос-Айрес из заброшенной провинциальной столицы превратился в некий Вавилон, наводненный массами бедного и разноязыкого люда, оторванного от дома, растерянного и надеющегося.
Большинство иммигрантов были мужчинами. Одинокими. Условия их жизни в перенаселенных припортовых трущобах мало чем отличались от жизни на сибирской каторге, разве тем только, что аргентинские искатели лучшей доли были свободны и полны надежд. Немудрено, что эмоциональная тональность традиционного танго так напоминает наш тюремный песенный фольклор — тут тебе и маменька родная, и на могилку никто не придет, и луна, и вероломство, и несчастная, горькая, безнадежная любовь, и месть, и страсть, и честь — в общем, как писал давно один советский журналист, вернувшись из Аргентины, «рядом со сборником либретто для танго отчеты средневековой инквизиции кажутся легким, развлекательным чтивом».

Буэнос-Айрес стал мировым городом благодаря в том числе и танго. Неповторимую культуру этого мегаполиса сформировали космополитизм и та особая роскошь сиротства, заброшенности, маргинальности, которая не только лишает самого дорогого — дома, семьи, традиции — но и дает нечто окрыляющее: надежду, мечту, журавля в небе... Кто сказал, что синица в кулаке это лучше, чем журавль в небе? Кулак – это сжатые от боли, или гнева или, алчности пальца руки. Кулаком не сыграешь даже не бубне, не говоря уже о гитаре или банденеоне. 

Танго — это культура, рожденная на самом дне, в грязи и нищете эмигрантского припортового борделя, окрыленная надеждой на лучшее будущее, за которым в заморский Буэнос-Айрес, город «добрых ветров», съезжались обездоленные и искатели приключений. 

Сам Пьяцолла родился в семье итальянских эмигрантов. Он любил танго, он вырос из танго, знал его и посвятил ему всю свою жизнь, всю страсть и магию своего таланта. И сегодня – через семнадцать лет после своей смерти – этот убийца танго, как называли его на родине, стал одним из столпов классической музыки. Он сделал для этого жанра то же, что Штраус для вальса: поднял салонную песенку на божественный пьедестал высокого искусства. 

***

Астор Пьяцолла родился в 1921-м году в маленьком городке Мар дель Плата. Когда отец Висенте Нонино Пьяцолла подарил восьмилетнему Астору его первый бандонеон, судьба будущего музыканта и реформатора танго была решена. Свое первое танго Пьяцолла сочинил, когда ему исполнилось 11 лет.

Он с детства много путешествовал с родителями и много жил за границей. Судьба подростком свела его с легендарным Карлосом Гарделем — иконой и идолом традиционного танго. Гардель его приметил и «в гроб сходя, благословил». Он услышал игру юного Пьяццолы и пригласил Астора принять участие качестве банденеонста в его гастрольном турне. Родители посчитали, что Астор еще слишком мал, для того, чтобы гастролировать и отказали знаменитому Гарделю. Гардель улетел без Пьяццолы, и этот полет стал последним в его жизни: Карлос Гардель погиб в авиакатастрофе. Пьяцолла остался жить для того, чтобы стать убийцей гарделевского танго. Судьба играет человеком, а человек играет на бандонеоне.

Двадцати трех лет Пьяцолла оставляет Мар дель Плата и перебирается в Буэнос-Айрес. Здесь он сводит дружбу с Анибалем Троило — композитором, дирижером и банбонеонистом.

Молодой Пьяцолла с наслаждением вливается в богемную жизнь латиноамериканского Парижа: ночами играет на бандонеоне в барах и кабаре, а дни проводит за учебой. И пишет оркестровки для бандонеон и  учится классической музыке у Альберто Хинастера — академического композитора, ставшего впоследствии одним из самых выдающихся латиноамериканских композиторов XX века. Астора приглашают играть в лучших оркестрах Буэнос-Айреса. В эти годы он знакомится с музыкальным авангардом XX века и начинает экспериментировать с ритмами, тембрами и гармонией традиционного танго. 

Атмосфера танго, его обрядовость, его маргинальность и экстремизм, его трагизм, вызывают особый интерес молодого Пьяццолы: «Танго рождается в борделях. Танго — это ночь, это вор, это коп, это проститутка. Все исковерканное — это танго». Таким он почувствовал его и таким донес его до нас в новой ипостаси — трагичным, демоническим, контрастным, темным и высоким одновременно. 

В 1946 году Пьяцолла создает свой первый музыкальный коллектив, выступающий с его новаторской музыкой. Развязывается бурная полемика: танго или нет? Ритмы, мелодия и оркестровка Пьяццолы раздражали и возмущали ортодоксов от танго, считающих новаторство проявлением непочтительности и снобизма, а саму музыку – гибридной и неблагозвучной. «Это правда — я недруг танго, но танго, как они его понимают. Они продолжают верить в кумушку, а я нет, они верят в фонарик, а я не верю. Если все меняется, то и музыка Буэнос-Айреса рано или поздно изменится».

В 1953-м году Пьяцолла и его музыка становятся протагонистами первого большого скандала: его концерт в одном из университетов Буэнос-Айреса заканчивается потасовкой между студентами, симпатизировавшими Пьяцолле, и преподавателями. 

Разочарованный, Пьяцолла оставляет танго и уезжает из Аргентины. Он забрасывает свой бандоненон и отправляется зализывать раны в Париж. С 1955-го года он изучает композицию под руководством Нади Буланже — французского композитора, дирижера и преподавателя классической музыки. В этот период влияние классики на его стиль становится особенно сильным И тем не менее Надя Буланже убеждает Астора в том, что его путь в музыке – это танго, именно она возвращает Пьяццолу к бандонеону.

В Париже маэстро экспериментирует со струнными аранжировками и записывает несколько новых композиций, среди которых «Чао Париж», «Цыгансаккое танго», «Новая гвардия». Видавший виды Париж принимает Пьяццолу на ура, в отличие от ортодоксального Буэнос Айреса, продолжающего повторять, что в концертах Пьяцоллы нет души, что под его танго нельзя танцевать! В  непредвзятой, космополитической столице прекрасного, музыка аргентинского маэстро находит поклонников. На новом этапе истории танго Париж снова ему  дает путевку в жизнь, открывая миру Пьяццолу.

После успеха в Париже, Пьяцолла снова берется за реформацию танго, полный решимости доказать насколько высоким музыкальными достоинствами может обладать этот популярный стиль, будучи подвергнутым изысканной обработке. К сожалению,  на родине эти изысканные обработки, такие, например как «Сюита Тройлана» снискали Пьяццоле прозвище «безумец». Аргентина по-прежнему не хотела слушать Пьяццолу. В Буэнос-Айресе, куда он возвращается из Парижа на короткое время, как и раньше, он — изгой. Пьяцолла странствует, живет в Нью Йорке, в Риме и сочиняет. Теперь он уже не стремится покорить своих упрямых соотечественников, он просто творит, экспериментирует, концертирует — он в авангарде современных музыкальных тенденций.

11 июня 1983 года Пьяцолла наконец добивается триумфа в Буэнос-Айресе. Такое желанное, выстраданное и запоздалое признание,  наконец,  приходит к маэстро на родине. Переполненный зал знаменитого тетра «Колумб»  затаив дыхание  внимает «народному Астору». «Лето в Буэнос-Айресе», «Варадито», «Прощай Нанино» звучат и резонируют  в сердцах восторженной публики. «Я имею честь говорить, что моя музыка — это Буэнос-Айрес», — сказал Астор Пьяцолла в тот  вечер,  и он  не ошибся. Сегодня Аргентина гордиться Пьяццолой ,    и на родине композитора  уже ни кто не сомневается к какому жанру следует отнести его музыкальные творения – к жанру бессмертия.

Анна Лысенко, 11.05.09, Киев